Большие буквы

Большие буквы

Перевод с иврита Алекса Тарна

ТЫ ПРОЙДЕШЬ ПО ПОЛЯМ

 

Неужели настанет пора всепрощенья и света,

и ты вступишь на луг и пойдешь по нему босиком

в мягкой ласке травы, в забытье сенокосного лета

как беспечная странница с легким своим узелком.

 

И живительный дождь по-приятельски хлопнет рукою

по плечу, по спине, улыбнется и будет таков.

И по влажному полю пройдешь к тишине и покою,

неизбывным, как свет, что растет по краям облаков.

 

Томный запах земли, борозды приоткрытые губы,

в желтом зеркальце лужицы – солнечных зайчиков прыть…

И все вещи и смыслы просты, ощутимы и грубы,

и дозволено жить, и возможно, и нужно любить.

 

Ты пройдешь по полям – одинока, не тронута болью

придорожных пожаров и драк над кровавым куском.

Ты пройдешь по полям, вся светясь простотой и любовью,

как листок, как травинка, как капелька в море людском.

 

1943

 

 

В ДОМЕ МОЛИТВЫ

 

Чужого бога лик, туманный и приветный,

Плеснул мне в душу сладкий теплый яд,

Как проблеск радости в печали безответной,

Как свет Бейт-Лехемский поверх ночных преград.

 

Звон колоколен близких, пыл чужих молений

Зовут меня и манят с детских лет…

Как удержать от преклонения колени?

Как не предать святой отеческий завет?

 

Монашек искренних смиренные поклоны,

И мать, и сын в сиянии короны

Мне сердце трогают, как сладостный елей.

 

Но слышу шепот предков непреклонный:

Не для тебя слеза чужой мадонны,

Не для тебя веселье матерей!

 

1929

 

 

ВОРОН

 

Все нету письма, и состарился день постепенно,

Ненастным свинцом изможденную землю долбя.

Лишь ворон сидит одиноко на вышке антенной –

Как я, он устал вспоминать и устал от тебя.

 

Он черен, как я, и насмешлив, и точен рассудком,

Далек от людей, от звезды и от пышных словес,

И где-то в гнезде на суку, облетевшем и жутком,

Его поджидает молчанье осенних небес.

 

Весна его детства играла веселое скерцо,

Пушистым птенцом он готовился петь и любить…

А нынче уверено мрачное умное сердце,

Что муки любви можно только забвеньем убить.

 

1932

 

 

В ПРЕДМЕСТЬЕ

 

В предместье, меж поваленных заборов

они еще хранят, хранят всерьез

любовь и плач от улиц и колес,

цепей фонарных, окруживших город

венком страдания, шипами желтых роз.

 

Им безразличен вид предсмертных слез

других рабов пожизненного срока –

тех, кто рожден в бездомности, и рос,

и умирать выходит одиноко

в венке страдания, с шипами желтых роз.

 

И лишь когда под вечер им дано

узнать, что есть судьба еще ничтожней,

в них вспыхивает радости пятно,

как блик луча на финке засапожной.

 

1933

 

 

ПРОЩЕНИЯ

 

Ты мне глаза, ты мне светлое око.

Твое тело мне взгляд, и ответ, и окно.

Ты мне, как ночь для совы одинокой –

Показать ей во мраке все то, что темно.

 

Я узнала: есть смысл в каждой малой ресничке,

В каждой клеточке плоти, раскрывшейся вдруг.

Запах детства и снов, запах слез и косичек –

Это ночь моих губ, это ночь моих рук.

 

Если мука была – все к тебе перебралось.

Вот развернут мой парус – в твою темноту.

Дай же мне малость, о, дай же мне малость:

Дай упасть на колени в прощенном порту.

 

1933

 

 

КОЛЬЦА ДЫМА

 

Тень дымных колечек дрожит на стене,

Тиха занавесок стать.

Будильник, приглядываясь ко мне,

Не хочет меня узнавать.

 

И, брови стрелок задравши ввысь,

Он шепчет: «Что будет с ней?

Ее тупым зубам не разгрызть

Тоску приходящих дней…»

 

Свернувшись у ног моих, дремлет день,

Приблудный, как кот-беглец.

Лишь тень улыбается мне со стен –

Тень дымных седых колец.

 

1933

 

 

БЕЛЫЕ ДНИ

 

Прозрачные летние дни, нити солнца блестят вдалеке.

Распахнуты окна, молчит голубиный простор.

Покой одиночества спит на притихшей реке.

Из прошлого – в завтра, по спинам высоких мостов.

 

Приму этих дней простоту, их пустую безмолвную гладь,

с улыбкой войду в неподвижный смиренный покой,

чтоб стрелки часов не тревожить, не видеть, не гнать

из прошлого – в завтра, по спинам мостов над рекой.

 

И сердце умерит свой бег, научившись судьбу принимать,

поселится в вате, где стынут такие сердца…

Так тихо дитя дополняет усталую мать,

уснувшую прежде, чем песню допеть до конца.

 

1935

 

 

ВЕЧЕРОМ

 

Мне известно значение слова «вечер»,

И тоскливее слова для сердца нет:

В этот час запирается дверь навечно,

Чтоб открыться лишь завтра, спустя сто лет.

 

Сквозь щелястые ставни заходят тени

И, присев у лампы, в тиши, в тепле,

Шлют приветы зыбкому отраженью –

Моему отраженью в ночном стекле.

 

Шлют приветы, шутят, смеются, скачут,

И гадает лампа в кольце теней:

Та, что в зеркале, скоро ли вновь заплачет?

И когда – другая, что схожа с ней?

 

1935

 

 

БОЛЬШИЕ БУКВЫ

 

И снова город мой дождем украден,

и в свете фонаря лишь дрожь и тишь.

Свет детских лет, чернил и мокрой пряди,

и букв больших в линованной тетради…

В краю высоких черепичных крыш.

 

И строк негнущихся упрямые суставы,

и гаммы скучные – не бросишь, не схитришь…

Учитель бдительный толкует про октавы,

а из меня все рвется стих корявый,

и строк негнущихся упрямые суставы

в краю высоких черепичных крыш.

 

Те гаммы и сейчас, скучны и некрасивы,

стучат седым дождем по клавишам афиш…

И снова город мой, печальный и дождливый,

большие буквы, грусть, и рифмы, и мотивы

тех дальних лет в краю высоких крыш.

 

1938

 

 

МОЛЧАНИЕ

 

Есть молчанье в преддверье моей души,

в нем – созревших плодов отрада.

Жизнь и смерть таятся в его тиши,

как надгробье в ограде сада.

 

Лишь ему – каждой буквой – мои стихи

и молитвы моей истома,

только в нем – надежды мои, тихи –

светом в окнах родного дома.

 

В нем забвенье боли, покой сердец,

дуновенье прекрасной бездны…

Ведь оно – лишь эхо Твое, Творец,

эхо песни Твоей небесной.

 

1938

 

 

МОЛИТВА О СМЕРТИ

 

Дай уйти на пороге любимой Страны,

С ясным взглядом и чистой душой,

Тихой смертью, в которой, как братья, равны

Малый стебель и тополь большой.

 

Дай приникнуть к земле, распластаться на ней,

Дай пройти свой последний вершок,

Слыша в дальнем галопе могучих коней

Самый первый ребенка шажок.

 

1939

 

 

СОНЕТЫ «13»1

 

 

1.

 

Ты был благословенною страной,

Землей, что не обманывает ногу,

Был почвой для травиночки убогой

И для цветенья пышного весной.

 

Ты был наградой и прощеньем мне,

Моим метаньям, горестным и странным,

Как бог ручья, врачующего раны

В своей прохладной, чистой глубине.

 

И каждый взгляд, и каждый отклик твой

Дарил мне луч мерцающей Вселенной,

Как капелька росинки луговой,

 

Где собран свет простой и вдохновенный –

Вся суть небес и выси голубой.

 

 

2.

 

Мои слова, не выросшие в звук,

Вдруг ожили в молчании громовом,

В объятии, немом и вечно новом,

В кольце сплетенных неразрывно рук.

 

Там каждый вздох таил святое слово,

Звенел благою вестью каждый стон,

И наши души пели в унисон

В безмолвии дыхания ночного.

 

И знали мы: пусть даже схлынет вал –

Отныне будет слышно и понятно

Все, что Творец задумал и создал…

 

Пока нас этот дар не испугал,

Пока мы не расстались безвозвратно.

 

 

3.

 

Сегодня детство мне твое приснилось –

Его древесный ствол во мне живет:

Его плоды, его ветвистый свод –

Моей любви завещанная милость.

 

И матери твоей неясный призрак

В моей душе шуршит шелками платья:

Во мне – ее печаль, ее объятье,

Игра теней на зеркалах и призмах.

 

И в голосе моем так часто слышен

Утешный шепоток ее заботы:

«Спокойной ночи, мальчик… тише… тише…»

 

И я тогда пугаюсь отчего-то

Ее любви бескрайнего полета.

 

 

4.

 

Хамсин. Лицо луны покрыла хмарь.

Вздыхает море, тяготясь молчаньем.

На корабле, далеком и случайном,

Зажегся тусклый палубный фонарь.

 

Как труден вечер… Но не прячь лица.

Смотри: уже отплыло наше судно,

А мы с тобой на берегу безлюдном,

Как дети, проводившие отца.

 

Отплыло сердце – словно лист слетел,

Ушло с волной в туманное пространство,

Ловить игру дельфиньих скользких тел…

 

И мы печальны. Но печаль прекрасна,

Когда она – совместный наш удел.

 

1948

 

 

ИЗ ПЕСЕН СТРАНЫ МОЕЙ ЛЮБВИ

 

Ах, страна моя, нищета и полет –

У царицы нет дома, у царя нету власти.

Только семь деньков здесь весна живет,

Остальные дни – сплошь ненастье.

 

Но в те семь деньков здесь цветы цветут,

И в те семь деньков здесь хлеба растут,

И в те семь деньков окна настежь тут,

И все попрошайки стоят на углу,

Их бледные лица – навстречу теплу,

И все попрошайки поют.

 

Ах, страна моя, нищета и порфир –

У царицы нет платья, царь слаб и немолод.

Только семь деньков здесь гуляет пир,

Остальные дни – труд и голод.

 

Но в те семь деньков здесь огни горят,

И в те семь деньков здесь столы стоят,

И в те семь деньков нараспашку взгляд,

И все попрошайки молитву творят,

И свадьбы играют, и трубы трубят,

И все попрошайки – в ряд.

 

Ах, страна моя, нищета и падеж,

У царицы нет дома, у царя нет короны.

Только ты себе похвалу несешь,

Остальные – хулу и стоны.

 

И поэтому мне здесь идти суждено,

В каждый дом, в каждый угол, под дверь и окно,

Каждый камешек стен твоих взять под крыло,

Унести, сохранить и спрятать,

И из города в край, из деревни в село

Мне с шарманкой бродить и, кручинясь светло,

Твою песню святую плакать.

 

1951

 

Перевод с иврита Алекса Тарна

 


1 Числовое значение ивритского слова אהבה (любовь) равно 13. Отсюда и отличное от обычного количество строк в этих любовных сонетах (прим. пер.).