Голоса

Голоса
Стихи участников поэтического вечера в ЦДЛ 10 марта 2020 г.

Андрей Тавров

Журавль

У длинного журавля ни ветрил ни руля
и в клюве его зола, а сам – земля
у него в ногах сердца убиенных птах
с людской многочисленной головой
меж парусов и плах

У длинноногой и журавлиной гроша слеза
не стоит пускай а в небе кочует снаряд
из птичьей ключицы ясного взгляда
трубок и перьев и людских, заблудившихся в красных светилах
продольных и мерзлых как метр на лафете стай

Зачем тебе голова твоего мужа, царица?
Она уже – колесо в пене, как конь отскакавший в попоне,
она уже – плица
она уже спица, коей воздух в глазах прожилками вяжут,
она уже пароход на Волге с музыкой по берегам

Зри!
Рок расположен там, где клювоногие Парки
тянут нить, тянут персть в продольное время
нет времени для парохода в музыке среди садов неотъемных
ни пятой ни йотой не смочь туда Року-Судьбе
нет входа времени, пище детерминации, логическому событию
туда. Не быть им в бесшумном крике, небесном лике,
в занебесной трубе.

У длинного журавля ни времени ни рубля,
но кость с нуля и судьба с нуля
и капилляры, вытканы словно плат
на черной земле лежат.

Ах журавль, пенелопин корабль, пожалей царей
дай из клюва испить твоих серебряных снегирей
не уходи от меня колодцем о ста ногах
но возьми меня в небо в мускулистых руках
в мыслящих облаках

Скачет белая лань в темный угол, в короб земной
с разорванной шеей, с родной отцово-девичьей головой
темная лань ты сердце мое не рань
поплачь над птичьей моей, забубенной моей судьбой

пока корни в землю идут, пока ангел мнет целофан
небес, пока время стоит пропадая в дереве и сверчке
пусть бьет из чаши живой и единой на всех фонтан
красной рукой дотянувшись до бакена на реке

а на волнах человек с сердечной землей стоит
сам как бакен, качаясь, горит
видит ясно грудная его земля
полет занебесного журавля.


 

Валерий Лобанов

* * *
Прыгали то вверх, то вниз,
на Кавказе загорали,
и маячил коммунизм
где-то там, не за горами.

Партия, рабочий класс,
человек – всего основа…
Но однажды пробил час
для неведомого слова.

Гласность. Ясность. Перестройка.
– С нами будешь? Побожись!
Только хрупкая постройка –
дорогая наша жизнь.

Выпей сладкую отраву!
Чёрный снег ложится, брат,
на равнину, на дубраву,
на провинцию Герат.

Скушай блинчик с пыла, с жара!
Разберёмся – что к чему –
в небе над Килиманджаро,
в историческом Крыму.

Времена летят незримо,
век летит очередной
над Венецией, над Римом,
над империей родной.
март, 5, 2020


 

Илья Оганджанов

* * *
На рассвете,
ещё в поле лежал подвенечным нарядом туман,
я пришёл на родник.
Смеясь и плача,
в траве исчезал ручеёк –
словно голос до боли знакомый.
Оступаясь и падая,
за ним бежало сердце.
Ключевая вода ледяным огнём обожгла.

* * *
провожаю взглядом облака
с детства не знавал занятия серьёзней
разве что на берегу реки
там где стрёкот со щебетом спорят
глядеть на неутомимую воду
доверяя ветру слетающие с губ слова

* * *
Паутина морщин на твоём лице.
Ты долго трудился над цепким узором,
ты был прилежным учеником.
Но всё, что поймал ты в эти силки,
досталось дождю или ветру.
И теперь
(паук запутался в паутине)
твои глаза –
птичьи гнёзда в сетке ветвей.
Зима миновала,
и стая, скользящая по небу,
словно секундная стрелка по циферблату,
не вернётся на старое место
высиживать птенцов.


 

Герман Власов

Маленькая липовая серенада

Мне дерево ближе людей. Это липа
с коленями круглыми. В ночь на балконе –
тиха, полновесна. Скажу «терпелива»,
когда бы не липкие эти ладони.

Кора – будто круп лошадиный в тени;
цветенье – фарфоровой чашки огни
весной на зеленой клеенке.
Табачного дыма веревки.

С тобою деревья весной говорили,
а ты имена окруженью дарила.
Нарцис, Полидевк, человек, гиацинт,
алмазное небо и тусклый Коцит.

Еще водопад,черемша, виноград;
а был еще сон, за собой уводящий
дорогою жизни в сплошной Ленинград;
и авиабомбы саднящий, щемящий,
стирающий звук прижимает к земле;
и слово (какое?) к гортани прилипло:
когда это было? Давно, в январе,
а в Летнем саду распускаются липы.
Сегодня их либе – намытый песок
и слово любовь это липы крылатка.
Нам скажут, что липа – не липа, мулатка;
что солнечный луч это липовый сок.
Он теплый, чуть мыльный, но, все-таки, сладко?

Ты желтую прядку откинешь со лба,
присядешь, обычный сорвешь одуванчик,
подуешь, как будто он маленький мальчик
и он разлетится от слова «волшба».

Летя, он к стеклу прижимается лбом –
во мне и в тебе,
в этой липе,
в любом.


 

Татьяна Грауз

Дерево-август

сосуды кровеносные земли
о! неподвижные деревья

земля ты говоришь их шумом
их шелестом зелёным и молчаньем
и корень с силой тянет тёмный сок
————-из глаза дня
из сердца Мандельштама
и щёлкает щеглом гортань небес
срывает голос
————-на последней
————–на непрочной
————-безымянной высоте
где синь и хруст сияние хрустально
прозрачен лист Новалис Тракль Целан

и свет
как будто мы
как будто ны
как будто вы
к а ч н у л с я


 

Ярослав Пичугин

* * *
безразличное сиянье солнца
вдаль уводит за собой апрель
а снега растаяли до донца
размывая леса акварель

и выходит на подмостки поля
в черном фраке долговязый грач
но артист не ведает пароля
и трагедии не нужен врач

безразмерные штаны шекспира
и такой же театральный флирт
хоть штаны примерили полмира
но еще не выпили шекспирт

Павловск

Кружится первый снег упрямый,
летит в осенний водоем,
края которого, как рамой,
охвачены тончайшим льдом.

Через Славянку – мост Кентавров
застыл в ноябрьской пустоте.
Здесь можно снять немало кадров,
нам интересны только те,

где луг, взбегающий на всхолмье,
тропой приводит ко дворцу.
Там русский Гамлет скажет:
«Роль мне
не удалась,
хвала Творцу…»


 

Наталья Никулина

* * *
злое – помнят долго.
доброе – только
благодарные потомки.

* * *
первым закроется
третий глаз.
потом… два первых.

* * *
сегодня твоя тень
похожа на цветок.
пошевели лепестками.

* * *
все звали её Сонечка
потому что она любила мармелад.
а больше нипочему…

* * *
не подходи зима!
и выставлю жгучие
солнечные лучи.


 

Вячеслав Кожемякин

* * *
Зима была прекрасным сном.
Впав без неё в туман, и в жижу,
Как плоский червь на дне морском
Я только в сером цвете вижу.

Как плоский червь. Зачатки глаз,
Нет слуха, нету сердца стука,
Во мраке вод, как Божий глас,
Тень каракатицына брюха.


 

Алексей Ивантер

* * *
Вдова жила за старой фермой,
На берегу большой реки.
Была изба от речки – первой,
Сюда и плыли рыбаки.
Краснела горькая калина
За огородом, над водой.
И злая кличка – Магдалина
Прилипла к бабе молодой.
В деревне, сплетнями богатой,
В мешке не спрячешь мужика,
Чьи лодки к пристани горбатой
Несла широкая река.
И взглядом детским любопытным,
В очках, с рахитной худобой,
За бытом вдовьим и постыдным
Я наблюдал за городьбой.
Ах, Акулина, Акулина,
Погасли окон огоньки,
Но та же старая калина
Цветёт весною у реки.
И лодки крепкие другие
Стоят за старой городьбой,
И ходят женщины нагие,
Не осуждённые молвой.
Ах, Акулина, Акулина,
То «Магдалина», то «Чума» –
Крещеньем схоронила сына,
И прибралась за ним сама.
И у натоптанной дорожки
От серых кнехтов до сеней –
Давно не светятся окошки,
Кому-то нужного нужней.
А на обломанной калине
Скворечня старая жива…
Об Акулине-Магдалине
Прими, Господь, мои слова…


 

Марина Кудимова

Старуха

Когда в толпе ты встретишь человека…
Козьма Прутков

Когда встает детеныш человека
В могутный рост
И, выворачивая волчье веко,
Свой ловит хвост,
Я ни обмолвкой малой не перечу, –
И страх берет, и что добавишь тут,
Где сонмами приверженцы навстречу
Ему идут.
И лишь одна старуха человека
Не сходит постановочно с ума.
Ее хотел бы написать Эль-Греко,
Но над Толедо грозовая тьма.
Уже ей невозбранно все и можно,
Да мир она отвергла – в чем душа,
На полустанке диком внеположно
Горбушку ноздреватую кроша.


 

Игорь Волгин

* * *
Явится строчка – и сладится всё остальное,
совесть утихнет, утешится сердце больное,
будет хотя бы на миг посрамлён сатана –
только случилась бы, только б явилась она.

Был ли ты счастлив по жизни? Всё это цветочки –
ибо ничто не сравнится с явлением строчки,
лишь бы явилась, а там хоть трава не расти –
можно на лютне играть иль народы пасти.

Впрочем, пока ты, козёл, упражняешься с лютней,
в граде и мире становится всё бесприютней,
и удальцы, облачённые в шёлк и виссон,
тащат в узилище тех, кто не ими пасом.

Пляшет блудница, не путаясь в юбках и шалях,
пьёт гегемон и апостол скребёт на скрижалях,
правит правитель (да славится имя его!),
но как обычно – никто никому ничего.

Значит ли это, что дело доходит до точки?
Может и так, только жди появления строчки –
в морок и в сумрак, в кромешный распыл и распад.
Если не явится – будешь во всём виноват.


 

Максим Лавреньтьев

* * *
Есть у меня дубовый кабинет
в Останкино – не на ТВ, а в парке.
Я сам такой: и есть, и как бы нет, –
я словно бы хранюсь в секретной папке.

Вся жизнь моя из многих букв и цифр –
читателю занятие не на день.
Ты говоришь, элементарный шифр?
Покамест ключ к нему никем не найден.

Ищи, копай, работай как горняк,
зайди с того, потом с другого бока, –
добудешь ключ, хоть и не в тех корнях,
что дуб мой в парке запустил глубоко.

Он тоже пишет книгу бытия,
но ветрогон листву его листает…
Не торопись, ведь как бы буду я,
когда меня уже давно не станет.


 

Мария Ватутина

Вот. И вечер длится

1.
Кто посуду моет, досадует на прокладку,
Ибо кран свистит, словно он архаичный стилос:
Как ни ставь заплаты, а дело идет к упадку,
То есть тело идет ко дну, то есть жизнь сносилась.

И тогда взывает к небу посудомойка,
Проклиная кран, из которого каплет капля:
Это все за что мне, господи? Мне и только!
Это травля, господи, это такая травля?

И одной бы капли хватило ей, не протечки,
До которой она терпела еще, терпела…
Ты прости ей, боже, эти ее словечки,
Просто кран чинить – не женское это дело.

2.
«Отступи от меня», – стучала и я по буквам,
Отрекалась некрепким духом в повторном морге.
Благочинным лайкам счет вела по фейсбукам,
Предъявляла: вот учитывай их при торге.

Я хотела платы за эти мои утраты,
Я хотела благ за мою чистоту и веру.
А когда наступал промежуточный час расплаты,
Показанья снимали, как воду по водомеру.

Незаметная течь, бестолковая речь, упреки,
Суесловье, пустоты жизни, строптивый стилос.
Не смиряюсь, но благодарствую за уроки,
На которых я и кран чинить научилась.

3.
Крепостные речи, спорщики с небосводом,
Со крыльца Василия, рифмой скрепляя фразу,
Выходили и мы на площадь перед народом,
Но народ безмолвен был и невидим глазу.
Посылала наша вера нам испытанья –
Безразличье толпы, что хлеще четвертованья,
Умирали наши ямбы среди аилов,
И белели струпья на детушках-книгах, Иов.

Ничего мы здесь не просили в труде безгрешном,
Разве что молились рифме в углу столешном,
Починяли мир, да не очень-то он чинился.
Вечер длился и длился, как будто из крана лился.


 

Инна Кабыш

Юрию Ряшенцеву

Если поезд ушёл, надо как-нибудь жить на вокзале –
в туалете, в буфете, под фикусом пыльным, у касс,
ибо нам небеса это место и век навязали,
как вовек полагалось верхам: не спросивши у нас.

Надо ставить заплатки на платья и ставить палатки,
разводить не руками, а кур, хризантемы, костры,
и Писанье читать, и держать свою душу в порядке,
и уехать хотеть за троих, то есть как три сестры.

И кругами ходить, как в тюрьме, по сквозному перрону,
и понять, и проклясть, и смириться, и всё расхотеть,
и без зависти белой смотреть на дурёху ворону,
что могла б и в Верону на собственных двух улететь.

И на этом участке планеты дожить до рассвета,
и найти себе место под крышей и солнцем в виду
раскуроченных урн, и дожить до весны и до лета,
и в тетрадку писать, и не тронуться в этом аду.

И стоять на своём, и пустить в это месиво корни,
и врасти, а потом зацвести и налиться плодом,
ибо поезд ушёл в небеса и свистки его горни,
но остался вокзал, на котором написано: «Дом».


 

Константин Кравцов

Отечество

Отечество нам Царское Село.
Пушкин

Мы не поедем в Царское Село:
Все лицеисты пущены в расход,
Обломки лиры снегом занесло,
Отчалил философский пароход
И растворился в дымке голубой,
Ну, а народ – о чём ты, Бог с тобой.

Изъяты книги из библиотек
И сожжены, и вылинял, поблек
Всяк сущий в нём язык, и вот уж век
России нет. Но гиблые места,
Но мачты лучевидные стропил
Без плотников, церквушка без креста,
В грязи – из веток ивовых настил
И синяя оленья немота
Весны, и то течение светил
Над мерзлотой, над вечной мерзлотой…

И всё пресуществляется в Дары:
Вино и хлеб, и игры детворы.
России нет. Но дискос золотой,
Но Чаша, свет, струящийся в ночи,
Его прямоходящие лучи…

Занявшийся сиянием перегной,
Себя я в этой бездне разместил,
Идя сквозь виноградник Твой больной
И видя сны, где снег со дна могил
Ещё блестит под северной луной.

Панорама

На дворе сыропустной седмицы канун
И лохмотья блестят на осях лучевых
По окрестным дворам в облаках кучевых
Словно лебедь Горация лебедь-кликун
Пропуская сквозь прутья морозный озон
Протрубив разорвался на лезвия струн
В бесконвойный рассыпался звон
Копошится у мусорных баков изгой
И как мытарь тряпье твое ветер-хамсин
Ворошит на холме за стеной городской
И горит распускаясь в ночи керосин
Шелестит накрывая тебя с головой


 

Игорь Караулов

* * *
Был в Одессе ресторан Сальери,
а напротив Моцарт был отель.
Оба эти здания сгорели.
Всё сгорело. Город весь сгорел.

Как Одесса оперная пела,
как над морем голос тот летел.
Человечки слеплены из пепла.
Ходят в гости, делают детей.

Не пойми с какого интереса
всё хотят поговорить со мной.
Мне приходят письма из Одессы,
а в конвертах пепел рассыпной.

Там сгорают прежде чем родиться,
не успев построить, сносят дом.
Кормят по новейшей из традиций
щукой, фаршированной огнем.

Пишут мне: здесь нет и тени ада,
круглый год акация цветёт.
Моцарт не страшится больше яда
и в Сальери целит огнемёт.


 

Вячеслав Куприянов

Глиняная армия деспота

Китайский деспот Цинь Шихуанди
Во Втором веке до нашей эры
Повелел сжечь все умные книги
И закопать в землю живьем ученых и поэтов
А в своей гробнице
Спрятал в засаде
Армию терракотовых воинов
На случай, если народ поумнеет.
Но по прошествии времени
Всю эту премудрость книжную восстановили
Те кто помнил наизусть эти книги
И приснился мне глиняный страшный сон
Что глиняные солдаты деспота
Пошли в наш век Двадцать первый
Незримым шелковым чайным глиняным путем
По уже открытым Памирам и Уралам
На нашу русскую землю
Чтобы закрыть наши русские книги
И зарыть в нашу русскую землю
Всех кто еще способен думать
Но шли они, как оказалось, напрасно,
Ибо все это уже сделали
Простые русские
Современные деревянные матрешки
И простые русские
Глиняные детские свистульки.
И некому восстановить нашу мудрость
Поскольку никто
Ничего не запомнил

Милуо, Китай, 04.11.2019


 

Евгения Джен Баранова

* * *
Ажурного дня собирается пена
у леса Верлена, у поля Верлена,
у синей избушки в седых камышах.
А ты не умеешь землицей шуршать.

А ты не умеешь похрустывать сердцем.
Не тронь колокольцы, им видится Герцен.
Они научились звонить ни о ком,
как будто в небесный стучатся райком.

Всё пенится, мнится, кряхтит, остается
синицей во рту, журавлем у колодца,
а ты посторонним киваешь во мгле.
Какие все мёртвые, милый Верлен.


 

Ольга Афиногенова

Сосна

Вон на том берегу косеньком,
Где теплеет в ряске река,
Вымывались дружными веснами
Грузные объемы песка.

Но и там, как водится, высилась
Среднего размера сосна.
Знала ли она, что на выселках?
Ведала ль о боре она?

Вся ее сосновая гордость
Уходила в соты коры,
Мне же в них мерещились кости
Ящеров былинной поры.

Мы вбивали в эти чешуины
Два свирепых гладких крюка,
Ладили „тарзанки“, и жмурилась,
Обмирая в струях, река.

И тот берег паводки грабили,
Что пираты южных широт,
Подрезали плавными гранями
Ласковый песчаный живот.

Но сосна не вскоре обрушилась,
Лишь тянулась мягко ко дну,
Словно с хвойной кротостью слушала
Ту свою большую волну.

И вошла в нее королевишной,
Каравельной мачтой легла.
Ну а что с того вихрю вешнему?
Мало ль он мотает бревна?

Вон на том берегу косеньком
Вижу я ее силуэт.
Осенями, зимами, веснами,
Не скажу тебе, сколько лет.

«Кто-то ее раньше ведь выдумал», –
Думаю порой на ходу,
И не просто – в сердце мне вырубил.
Только лишь на грусть-на беду?

И у той обрывистой млечности,
На краю последнего сна,
Так ли мы войдем в свое Вечное,
Как спустилась в реку сосна?


 

Илья Семененко-Басин

Начальное единство

плетут
властвуют
испражняются——— пронизывают
——————————похотствуют

——————————-сделаны из стихий
——————————-действуешь в стихиях
——————————-действуешь в единстве стихий
——————————-властвуешь властвующими
——————————-властвуешь во властвующих

Жажда стихов

любовь Бога – водопады, реки
Бог рассеял моих врагов, поубивал
плясали медленно, как вылеченные калеки
Гризим, Гевал
в концерт на радостях, женщины пели песни
украшенные другими
а я был спрятан в тёмном зале
лучше бы не теряли в Рувиме
интересней
если б ноздрями дыша, заржали
так я скучал


 

Михаил Петров

* * *
Бурно работают электростанции,
Вахту несут на морях моряки,
А на параде на верной дистанции
Движутся стройные наши полки.

В небо врезаются истребители,
с громом куранты считают часы,
А человек в неукрашенном кителе
Прячет улыбку в большие усы.

Враг побежден, времена начинаются!
Только вперед и ни шагу назад!
Годы в лаборатории мается
Тихий Мичурин, мир будет как сад!

Где-то поймали на шахте вредителя,
Вновь Карацупа идет по тропе.
Встал человек в неукрашенном кителе,
Шлет он приветствия яркой толпе.

Светит над родиной солнышко ясное,
Всех победим мы в суровой борьбе.
Счастье, что в пору такую прекрасную
Жить не придется ни мне, ни тебе.


 

Сергей Крюков

Трельяж

Сквозь это зеркало, сквозь лёд
Голодного стекла
Мне память отголоски шлёт
С тех пор, как ты ушла.

Трельяжа пагубная ось
Мой преломляет взгляд,
Как будто шьёт меня насквозь
И тянет нить назад.

Златая нитка ткёт парчу.
Умеет же казнить!
Зеркальный складень я кручу,
Перегибая нить.

И всё-то кажется, что я
Свяжу исток и сход –
И яркой памяти струя
Сама себя замкнёт.

Но рвётся лучик ледяной
Сквозь зеркала оскал,
Смеётся будто надо мной
Голодный лёд зеркал…


 

Григорий Шувалов

* * *

Мне повезло, дела мои неплохи,
я на ногах уверенно стою,
и поздний яд сомнительной эпохи
еще не тронул молодость мою.

Еще горит в груди огонь желанья,
и я не сожалею ни о чем –
я испытал любовь и расставанье,
и смерть стояла за моим плечом.

Я разлюбил бездушных и строптивых,
похожих на холодную зарю,
я счастлив был недавно в этих ивах,
а нынче с равнодушием смотрю.

Ушла вода, и обнажились мели,
притихли у причала корабли,
и все, что в этой жизни не сумели,
мы словно крошки со стола смели.


 

Геннадий Калашников

* * *
Я сослан в немоту, туда, где уже давно Макар и телята, где зимуют раки,
где в бубен бьёт и старым сухим ребром играет мой ровесник бес,
где в логове слов над листом бумаги согнулся, высунув перо и язык, Акакий
Акакиевич, перебеливая циркуляр, спущенный по инстанциям ему с небес.

Плачь не плачь, утони в слезах, но, если, если тебе изменила Муза,
если над притяжением, над упругой волной словесной утрачена власть,
что тебе жар глаголов, тяжесть существительных, клейковина союзов
и наречий неверная, невесомая и не очень понятная вязь?

Я – ловец и добыча, живу у словесной реки, вдоль её гужевого потока,
там, где бог из плавучей машины, как капитан Немо, вываливается и
подслеповато щурит глаза,
я бреду вдоль течения, бесполезными жабрами хлопая, как после потопа,
и в обратный бинокль, пролетая, безмолвно глядит на меня стрекоза.

Я молчу, я молчу, я молчу, я молчу, покуда по верхней
стороне воды медленно приближается утлый, угрюмый чёлн,
и впустую перебираю мерёжи синтаксиса, трясу грамматики верши:
где откуда куда вот теперь и если впрочем будто и уже ни при чём…


 

Юлия Белохвостова

* * *
Болеть нельзя. И умирать нельзя,
пока звонят по праздникам друзья
и есть, кого позвать на день рожденья.
Пока не все закончены дела,
в саду ни разу слива не цвела,
не варено сливовое варенье.

У мамы отопленья дома нет.
А мама есть, ей восемьдесят лет,
она не хочет выходить из дома.
Есть яблоки, не пропадать же им?
В кастрюле тесто кажется живым,
такая в нем растущая истома.

А ты томишься, сочиняя стих,
момент для засыпанья пропустив,
полночи провозившись с пирогами.
Раскладываешь по пакетам снедь
и думаешь, что – нет, нельзя болеть,
когда наутро надо ехать к маме.


 

Надежда Кондакова

* * *
Этот мальчик, порезавший нежные вены,
этот в сумерках века влюблённый герой,
непорочный, как Блок, как де Сад – откровенный…
Но – гора никогда не сойдётся с горой!

Только лет через двадцать, а может, и больше,
ты услышишь сквозь зуммер отчаянный крик,
что любовь не сгинела, как вечная Польша!
Так порочная Клио развяжет язык.

И сквозь тысячу русских соборов и башен,
и сквозь сто иудейских великих пустынь
ты увидишь, что слеплен из пыли и брашен
этот мир, погружённый то в ужас, то в синь.

И почувствуешь там, на другой половине
то ли космоса, то ли бездонных Бермуд
как колотится в чёрной безжизненной стыни,
твоё сердце, обвитое тысячью пут.

И восстанешь, как сфинкс – из песка или глины,
или вовсе – из боли, тоски, черноты…
И поймешь, что как прежде, чисты и невинны –
и лукавая вечность, и мальчик, и ты…


 

Виталий Штемпель

* * *

Владимиру Алейникову

Жил не с краю, – в дальнем том краю,
Где ни городов, ни горожан.
Стайки сопок. В кузнице – вальжан.
Я вернусь на родину мою.

Там всё также. Глушь и – тишина.
День минул – не отыскать улик.
Кормчими богатая страна
В рай вела, да завела в тупик.

Но живут. Протянут ковш-потир:
«Пей и не желай нам перемен».
Всяк мудрец. И грешный этот мир
Видит, как из бочки Диоген.

Может быть однажды отболит:
Там ли был им, или здесь я гость?..
В три рядка дома – убогий вид,
В шаге от околицы – погост.

Даль, в которой тысячи дорог.
Миражи над синим ковылём.
Смог уйти – глядишь и вспомнит Бог.
А остался – позабудь о нём.